|
.jpg) И вот почему он торопился, "ему нужны деньги! А она? Сидела тут с томным видом, дура дурой, ничего не поняла, ничего не слушала. Вета подписала бумажку и вскочила.— Большое спасибо вам, Юрий Семенович, большое- большое спасибо. Мне, честное слово, неловко, что вы потратили на меня столько времени. Вряд ли моя работа того стоит, но все равно спасибо.
— Вы уже уходите? — огорчился он.— А я все хотел вас чаем напоить, да никак не решался.
— Чаем? Спасибо, я не хочу, я ведь только что из дома...
— Что ж, очень жаль, мы так с вами интересно говорили, все так быстро кончается... Жаль. Если у вас будут какие-нибудь вопросы, прошу вас, звоните, приезжайте, я всегда с удовольствием помогу...
«Он стыдится этих денег,— думала Вета совсем в другом настроении, чем в первый раз, спускаясь по той же лестнице,— но почему? Он ведь их честно заработал. В сущности, какой милый, какой деликатный человек. Почему я с первого раза так пошло, так плохо о нем подумала? И кто; же в этом виноват, он или я? Да конечно же я, я, я! Ничтожная, пустая женщина, одинокая, стосковавшаяся дура, бедная я!»Защита дипломной работы прошла быстро и бесцветно. Вету похвалили, поздравили и мирно отпустили на все четыре стороны, ей полагался отпуск до августа.
Отпуск Вета проводила дома, в Москве, не было денег, да и некуда ей было ехать, только иногда наезжала к маме на дачу в Кратово, где они в этом году сняли верх большого обветшавшего дома. Кратово смутно помнилось Вете еще по детским довоенным, а значит, почти нереальным годам, помнилась слабая лампочка под оранжевым абажуром на открытой ночной террасе, поздний ужин, ожидание кого-то из Москвы, наверное папы; а еще помнился неумолчный шум сосен, и мама выносила ее на улицу на руках, завернутую в теплое одеяло. Ах, какой тогда был воздух, и ветер, и шум, как сладко спалось во дворе под деревьями, как хотелось Вете, чтобы ее опять кто-нибудь поносил на руках, но некому было, некому! А мама так поднимала брови и старательно радостно улыбалась, что Вета сразу чувствовала, что рада-то она рада, но хлопоты ее утомляют и раздражают. Приходилось срочно браться за хозяйство, готовить обед, резать салаты, мыть бесконечную посуду. И это получался уже совсем не отдых, и было душно и пыльно, и деревья шумели не так, дети орали за калиткой на улице, лаяли собаки, да еще Сергей Степанович рассуждал про политику, а это было хуже всего. Словом, ездить на дачу не имело смысла, лучше уж было поболтаться по Москве, да еще у Веты был план обновить свой гардероб, кое-что перешить, а к выходу на работу соорудить себе что-нибудь новое и сногсшибательное, все-таки, что ни говори, событие в жизни.
И вот наконец наступил этот день. Институт находился на тихой улочке возле Таганки. Вета вошла в проходную и печально огляделась. Двор был ужасный, маленький, захламленный, раскаленный, старые полузаводские полугражданские здания тесно лепились друг к другу, подслеповатые окна первых этажей местами были забиты фанерой или железом, в форточках с воем крутились вентиляторы, наверх вели кривые железные лестницы. И Вете было как раз туда, наверх. Не очень-то было здесь к месту ее новое, широко расклешенное платье. Как она заметила, здесь ходили в синих халатах, но что теперь было делать? Она осторожно поднималась по гремучей лестнице, всей душой ощущая, что большего захолустья в Москве, наверное, нельзя было сыскать. Ее принял заведующий отделом, человек немолодой и печальный, его мятое лицо было покрыто какими-то неприятными красными пятнышками.
— Очень рад, очень рад, Елизавета Алексеевна,— сказал он, заглянув в бумажки,— что ж, пойдемте, приглядитесь пока, познакомьтесь с людьми, а завтра поговорим, завтра поговорим...
Он открыл глухую, обитую войлоком дверь и пропустил Вету вперед. Она вошла в небольшую тесную лабораторию и сразу почувствовала, как все взгляды обратились на нее
— Коллектив у нас женский...— с некоторым запозданием сказал начальник.
— Здравствуйте,— Вета медленно обводила глазами своих будущих сослуживиц и во всех лицах, молодых, пожилых и старых, читала одно и то же. Она не понравилась. Она со своими золотистыми кудряшками над ясным лбом, со своими прозрачными льдистыми глазами и бледным лукавым ртом она не поправилась! Впервые в жизни ее красота сыграла против нее. Им здесь такие были не нужны, и они не скрывали этого.
— Да, Валентин Федорович, пополнение серьезное! — сказала самая молодая толстая девица.
— Интересно, а куда же все-таки деваются мужчины?
— Верно, бабочки, ведь есть же на свете мужчины, я точно знаю, в трамвае видела...
Ну ладно, погалдели — и будет,— сказала строгая женщина с поджатым потрескавшимся ртом,— что, новости, что ли, какие? На-ка тебе халат, прикройся,— кинула она Вете,— и давайте за работу, ее за нас никто не сделает. А ты посиди пока, книжечку почитай.
— Ты на них не обижайся, они все в общем-то хорошие бабы, добрые,— говорила толстая лаборантка Светка,— просто у них жизнь такая трудная, у каждой свое.
— Ну и что?— А то, что замученный народ. Всю дорогу по командировкам, а в конструкторском отделе — одни мужики, задницы отсиживают. Как где работка потяжелей или повреднее — как, например, наши краски,— так работают одни бабы, а как командовать или там в президиуме сидеть — откуда только набегают! — одни мужики.
|
