|
— А ты, Комаровская, подойди ко мне после урока.
— А что там? — шепотом спросила ее Вета.
 — Не все же способны вечно лгать, — ответила Зойка высокомерно и отвернулась.— Подумаешь! — только и нашлась Вета. И поклялась себе больше с Зойкой не дружить.
И со злости пошла после уроков гулять с Танькой Яковлевой, хоть та и удивительная дура.
Таня Яковлева странная была девочка, высокая, тихая и послушная. Она романами Чарской очень увлекалась, «Золотой библиотекой» и все зазывала в гости. Глаза у нее были карие, большой улыбчивый рот и большие коричневые банты в косах, как у маленькой. Училась она кое-как, с тройки на четверку, но дома ее и не думали ругать, а, наоборот, вроде бы налюбоваться на нее не могли.
— Пожалуйста, пожалуйста, как я рада! — суетилась Танькина мамаша.— Л я уж говорю Танечке, что это к тебе девочки не приходят, собрались бы вместе, потанцевали, мальчиков бы пригласили.
Вета смотрела удивленно, не зная, что сказать. Кому бы это пришло в голову собираться у Таньки? Ее и всерьез-то никто не принимает.
— Танечка, приглашай подругу, угости ее, там твое любимое стоит.
«Интересно, что это ее любимое?» — веселилась про себя Вета.
Таня привела ее в свою комнату, набитую куклами, и принесла на тарелках четыре эскимо и большую горсть жареных семечек.
Вета даже глаза вытаращила, никогда еще она не видела такого угощения, а семечки у них в доме просто-таки считались позором. Но, конечно, она грызла, а Танька закрыла дверь и сказала:
— Хочешь, я тебе одну тайну открою?
— Не знаю,— сказала Вета,— смотри сама.
— Открою. Только ты никому-никому, обещаешь?
— Пожалуйста, обещаю.
— Вот,— сказала Таня, ныряя куда-то в глубину своих игрушечных дебрей,— вот! — И она вылезла, вся красная, прижимая к груди стопочку конвертов,— Я с одним военным переписываюсь.
— Ну да? — поразилась Вета.— Ты?
— Ага! Хочешь фотографию посмотреть?
— Покажи.
И Таня отняла от груди руку и протянула на ладони небольшую карточку в коричневом тоне.
В самые глаза Вете смотрел чуть раскосыми волчьими глазами худой русый парень в форме, смотрел серьезно, без улыбки, губы сжаты. А на обороте было написано: «На память Тане от Елисеева Е. И.».
— Как его зовут? — спросила растерянно Вета.
— Женя,— шепотом сказала Таня и снова залилась пунцовой краской.
— Ничего, симпатичный.— Вета отдала карточку.
Почему-то испортилось у нее настроение.
Женька проснулся под теплым овчинным тулупом. Было еще совсем темно, но в маленьком черном угловом окне уже играли красные летучие отблески огня — бабушка топила печь. Он ворохнулся на лавке неосторожно, и тяжелый тулуп сполз на пол.
— Баб! А пышки поставила? Успеешь испечь-то?
— Одна я,— грустно сказала бабушка,— и скотину покормить, и прибраться, и сготовить, и за тобой присмотреть. За водой бы хоть сходил на колодезь.
— Мне нельзя,— нарочно хрипло объяснил Женька,— я хворый.
— О-хо-хо-хо-хо, — вздохнула бабушка, кочергой загребая в печке уголья, развернулась неслышно, мягко и начала ухватом уставлять в печь горшки.— Ну попей молочка,— сказала она,— вон ломоть каравая остался вчерашний.
Женька натянул штаны, сунул ноги в валенки и поплелся в сени — ополоснуться. Он сразу замерз, и сделалось ему так тоскливо и скучно от этой зимней тьмы, холода и своей заброшенности здесь, в деревне, где никак но мог он обжиться.
Он вернулся в избу и прижался щекой, животом, ладонями к теплому шершавому боку печи.
Окна только чуть заголубели сквозь намерзшие узоры внешних рам. Пора уже было идти, до школы топать и топать. Но Женька задумчиво поскреб себе затылок. «Вообще-то можно бы и остаться»,— лениво подумал он, ведь он был второгодник, и учиться по второму разу после города было ему нудно и неинтересно. Но дома-то сидеть с бабушкой еще скучней.
Он услышал, как в сенях скрипнула дверь и там кто-то затопал. Неужели уже Васька пришел? И правда это был Васька Нос, веселый и румяный с мороза.
— Ну идешь, што ль? — спросил он, громко хлопая рукавицами.
Они вышли по узкой тропке, прорытой в синих сугробах. Было холодно, изо рта валили круглые клубы пара. Деревня просыпалась, слабо сочились желтеньким светом окошки, тянулись к небу жидкие серые дымы, а над фермой висел блестящий медный серпик с зеленой звездой, только весь перемерзший.
Женька жил здесь давно, с весны, а все никак не мог привыкнуть. Оп был из маленького, но все-таки настоящего города, с мостовыми, автобусами и магазинами, со старинной красивой школой, библиотекой и настоящей большой больницей. Новый текст
| 
