|
— Ну, а ваши дела как? Когда защита?
— Вчера разослал автореферат. Таблицы, доклад, чертежи — все готово. В общем, все, и день уже назначен —  девятнадцатое марта...
— Да, уже март на носу. Год, как началось со мной это безобразие. Подумать только, год, как я не оперирую, все от меня прячут, все скрывают. Разве это работа? Разве жизнь? Надо в конце концов на что-то решаться, или уходить на инвалидность, или уж работать, как все люди. Л я опять на бюллетене. Чуть что, запирают дома, так же невозможно работать, что это за хирург, который не оперирует, можете вы мне объяснить?
— Я в этом вовсе ничего не понимаю, Алексей Владимирович, в жизни не лечился, но, наверное, врачам виднее, подправят, поставят вас на ноги...
— Врачам виднее... А я кто же, по-вашему,— не врач? Я ведь еще живой, я работать хочу... Он разговорился и прозевал ловушку.
Алексей Владимирович, а так вам ходить нельзя, так я вас съем. И так съем...
— А вот так?
Роман тихонько свистел сквозь зубы, потом сделал осторожный быстрый ход.
И отец мгновенно парировал.
— М не необходимо рисковать,— сказал он, взблескивая очками.— В моем положении риск — единственный выход. Как вы думаете, а?
Он все чаще думал об этом. Был ли для него вообще смысл беречься? Аневризма может разорваться в любую минуту, сейчас или через двадцать лет — никто не знает, когда это случится, но пот исчезнуть, рассосаться она не может, как ее ни лечи. Оперировать? В его случае — к такой операции показаний нет. Значит, осторожность — навсегда? Гнетущая, надоедливая осторожность, страх. Так не лучше ли все-таки риск?
— Видите, вот я и выскочил!
— Ничья, Алексей Владимирович!
— Ну и что же, что ничья. Иногда ничья — это тоже выигрыш. Правда?
Потом они пили чай с вареньем.
— Роман, а вы помните Тарусу? — вдруг спросил папа.— Эту первую волшебную послевоенную тишину?
Новый текст
|
