|
Роман вдруг застонал, сжал зубы и стал катать головой но дверному косяку.
Я не хочу, чтобы ты прекращала, я хочу, чтобы ты жила, как тебе нравится, чтобы ты была счастлива, потому что я... больше жизни,  больше жизни...
Рома, прекрати. Хорошо, я уеду, раз ты так хочешь. Только, честное слово, это все ужасная глупость. Ну, хорошо, я уеду, ты успокоишься, и тогда я тебе все расскажу, я тебя познакомлю с этим человеком, и ты увидишь, что ты был не прав, это просто очень интересный человек, но он совсем...
— Вета! Ради бога...
Хорошо, хорошо... Ужасно, что мы не понимаем друг друга и не можем договориться.
— Вот именно.
— Что же мне делать? И что я скажу маме?
— Правду, иначе все это ничего не стоит...
— Какую правду? Хорошо, как хочешь, но это же все глупость!
— Пусть глупость. Я больше не могу ждать тебя вечерами, заглядывать тебе в глаза... я больше не могу.
— Вот так бы и сказал, что это тебе нужна свобода! Тебе, а не мне!
— Вета!
— В сущности, ведь ты меня выгнал из своего дома, ты это понимаешь?
— Ты не имеешь права так говорить, здесь все принадлежит тебе, все. И я тоже... как вещь, как вещь...
— Прекрати истерику и дай мне чемодан. Ты хотя бы отвезешь меня?
— Извини меня, я вызову такси. Извини меня...
Вета укладывала вещи, оглядывалась растерянно. Ей
казалось, что все это сон, какая-то дурацкая мелодрама, в которой они выкрикивали чужие роли. Ей было стыдно и жалко себя, и какое-то ужасное чувство возникло у нее к Роме, чуть ли не брезгливости, — истерика, глупая ревность, нелепый спектакль... Неужели это он, ее Рома, всегда такой нежный, такой верный? Он прав, им надо разъехаться, надо прийти в себя. Она оглянулась на него. Он сидел бледный, отчужденный, уперев тяжелый подбородок в кулаки, и смотрел мимо.
И вот она снова оказалась дома, на своей старой квартире, в одной комнате с Иркой, которая не желала с ней разговаривать и даже смотреть на нее, как будто это она, Вета, была во всем виновата. И мама молчала, боясь завести опасный разговор.
Новый текст
|
