|
ГЛАВА 20В понедельник Вета приехала в институт рано с твердым намерением начать новую серьезную жизнь. Первая лекция была по допускам и посадкам, предмет, который она не удосужилась посетить еще ни разу, и от этого было у нее на душе тревожно, даже во  сне снились эти проклятые допуски и посадки, черт его знает, что это такое, а ведь ей придется йотом сдавать экзамен, и по книгам его не сдашь, обязательно нужны будут лекции. Словом, она решила: хватит валять дурака, пора отвлечься от своей любовной одури, учиться так учиться. Ах, эти добрые намерения! Одно досадное обстоятельство выявилось сразу же: оказалось, что лекцию читают не всему потоку, а только трем группам. В маленькой аудитории остаться незамеченной было трудно, и Вета приготовилась к неприятностям. Она села сзади, раскрыла тетрадь и принялась с интересом рассматривать лектора. Прежде она его никогда не видела. Это был маленький человечек с круглой веселой плешивой головой, в больших очках. Голос у него тоже был веселый, сильный, с какими-то самоуверенными, игривыми всплесками в конце фраз. Вета безмятежно смотрела на него, но ей было не по себе, она ничего не понимала из того, что он объяснял, какая-то сплошная математика, а кроме того, ей показалось, что он заметил ее и несколько раз взглянул в ее сторону вызывающим цепким взглядом.
Кто он? спросила она у ребят, сидевших впереди.
— Горелик. Доцент с машиностроения. Мировой мужик.
«Мировой мужик» шел по проходу прямо на Вету смешной танцующей походкой. Брюки у него были широкие, как флаги.
— Здравствуйте,— сказал он,— с вами мы, по-моему, еще не встречались? Надолго к нам?
Вета усилием воли заставила себя не вскочить.
— Как понравится,— сказала она, леденея от ужаса.
— Ага. Зайдете ко мне после занятий.— Он с шиком развернулся и пошел по проходу назад, скрипя желтыми ботинками.
В аудитории гоготали, шептались. Вета сидела, уткнувшись в тетрадку. Все это было глупо, но ведь надо же было когда-то сюда прийти, надо было, в конце концов, расплачиваться за собственную глупость.
После лекции она догнала Горелика в коридоре. Он весело оглядел ее, подумал и сказал:
— Нет, мы же с вами договорились — после занятий.
Он принял ее только поздно вечером. В лаборатории
никого не было, горел яркий свет. Горелик удобно сидел в кресле, у него были невероятные желтые ботинки на толстой подошве и яркий галстук.
— Та-а-ак,— протянул он, снова внимательно и дерзко разглядывая Вету,— значит, на лекции вы не ходите. Может быть, у вас оформлено свободное расписание?
— Нет, не оформлено.
Вета вздохнула. Что еще за допрос? Какое все это теперь могло иметь значение?
— Действительно, все дела, дела. Надо же когда-нибудь и отдохнуть,— Горелик улыбался.— Ну что, пошли гулять?
Так вот куда он клонил! Вета хотела рассердиться на него и не смогла, слишком он был неожиданный и смешной.
Институтская дверь тяжело хлопнула за ними. Летел снег, и было совсем непохоже на весну. Ледяной ветер разом прохватил Вету. Она понимала — сейчас он будет стараться произвести на пес впечатление. Он говорил, а она слушала. Он начал рассказывать — о себе, о том, как он мальчишкой приехал в Москву, как строил «Шарикоподшипник» и остался работать на нем, стал фрезеровщиком, как впервые влюбился в девятнадцать лет. Вета слушала его с любопытством, он был прекрасным рассказчиком. Он говорил без перерывов, и все получалось у него интересно. Он волновался, забывал все вокруг, останавливался, размахивал руками, менял голос. Он сразу же начал говорить Вете «ты», и оба они не заметили, как это произошло.
Незаметно они забрели в ресторан, ели какой-то диковинный салаг, запивали его красным вином, и Вета чувствовала себя такой легкой и свободной, какой не была уже давно. Они танцевали. Горелик был на полголовы ниже Веты, но их обоих это совсем не смущало. Вета слушала.
— Дальше... Что было дальше?
— Дальше собирался в Испанию,— ответил он, весело подпрыгивая в ритме фокстрота,— Не успел. Кончил курсы, представляешь — изучил испанский язык, и все зря, пока я собирался, у них там все кончилось,— он развел руками,— А потом уже сорок первый год. В общем-то, в нашем цеху вся молодежь пошла добровольцами. И попали мы тогда не в армию, а в ополчение, ну ты понимаешь. Это было ужасно.Новый текст
|
