|
— Юрий Константинович, мне необходимо с вами поговорить,— сказал он ему в спину и замер, ожидая ответа.
Михальцев обернулся с язвительной улыбкой:
 — Что вы говорите? О чем же это?— Юрий Константинович! Мне очень неприятно, что наши отношения так изменились последнее время...
— Вот уж не думал, что ты, как барышня, любишь выяснять отношения!
— Я не люблю выяснять отношения. Но я оказался в нелепом положении неблагодарного, чуждого коллективу человека. Вы же знаете, что это не так. Я всегда помню, как много вы для меня сделали... Нет, я не так говорю...
— Скажи, Роман, а ты бы мучился так, если бы тебя оформили побыстрее? Только честно. Наверное, махнул бы хвостом и был таков? Просто ты волнуешься — а вдруг не выйдет, и здесь отношения уже испорчены. Правильно я говорю?
— Не знаю,— Роман смутился, — может быть, что-то такое и есть, но совсем в другом смысле. Я, конечно, тревожусь, что они так долго молчат, но ведь я не ищу никаких выгод и не готовлю отступного, мне просто очень тяжело чувствовать себя отверженным в лаборатории, с которой у меня так много связано...
— Ну что тебе сказать, Роман, ты же знаешь, мы все так относимся к своей работе и именно поэтому остаемся ей верны, хотя тоже догадываемся, что, наверное, существуют и другие места, может быть, и лучше оснащенные, и более перспективные. Но, видишь ли, все ухватить нельзя, погонишься за одним — упустишь другое.
— Значит, по-вашему, я совершил ошибку? Мне не надо было соглашаться?
— Я сказал, что надо иметь мужество терять.
— Юрий Константинович! Неужели вы это всерьез? Вы что — наказываете меня? За что? Неужели же нельзя отнестись к этому иначе, как к нормальному, обычному движению жизни?
— Все можно — теоретически. А практически — плевали мы на твое движение, ты уж меня извини. Двинулся — и иди, чего ты от нас хочешь? Сожалений? Их нет. Работал ты, теперь будет работать другой, подучим немного, будет не хуже тебя.
— И все-таки я чего-то не понимаю, — упрямо сказал Роман,— в чем я провинился перед вами? Что плохого
сделал?
Новый текст
|
