|
Иногда приходили большие экскурсии или делегации, приезжали специалисты со строек. Тогда он занимался ими сам, загорался, шутил, красовался перед ними и возвращался в кабинет возбужденный, невнимательный, весь еще там, на улице, окруженный людьми.  Он любил общество, и то, что он сидел здесь, на полупустой выставке, было странно, не такой он был человек. Зоя догадывалась, похоже было, что он где-то крупно погорел и теперь пересиживал время на приличной должности директора, он здесь ненадолго. Но ведь и она ненадолго. Кто знает, что будет потом...
А пока... Пока Зоина жизнь вертелась, все убыстряясь, в одном направлении, и ничего неожиданного в этом не было. Конечно, она понимала это, когда соглашалась идти сюда работать,— у них будет роман. Он начался сразу, с первого взгляда, и именно ему была подчинена теперь вся Зоина жизнь без остатка, и она не видела причин сопротивляться. Только иногда, мимоходом, вспоминала она бессмыслицу своих прежних отношений с маленьким, глупым, во всем покорным ей Витькой, на которого она убила почти четыре года. Но Витька был безнадежен, и она в конце концов махнула на него рукой. Правда, тогда случилось что-то странное, потому что оказалось, что он совсем не так убит их разрывом, как она того ожидала. Была дурацкая сцена, Витька грубил, громко смеялся, показывал ей какие-то бумаги. И из этих бумаг получалось, что он без нее давно уже все решил и чуть ли не месяц назад перевелся на заочный и теперь уезжал на целину. Это было похоже на Витьку. Куда же еще он мог ехать? Конечно, туда, куда все,— на целину, у него никогда не было ни собственного мнения, ни собственной воли. Что он будет делать там, на целине? Работать и совхозе или мешать раствор? На большее его профессиональных знаний все равно не хватит. Но теперь Зою это совершенно не интересовало, пусть делает что хочет.
...Едем мы, друзья, в дальние края.
Станем новоселами и ты, и я...
Она ядовито усмехалась, когда слышала эту песню. Витька наконец был пристроен на достойное его место. Ах, он ее теперь совершенно не интересовал, она чувствовала только облегчение, одно облегчение и — свободу. Новый текст
|
