|
Как хорошо было слушать музыку одному, не оглядываться, не следить за своим лицом, расслабиться. Как хорошо, что сегодня Моцарт, фортепьянные сонаты, горько-сладкая, легкая, пронзительная, прозрачная музыка, чистота. Он сидел, расслабив длинные ноги,  втянув крупную голову в плечи, закрыв глаза. Музыка была как тишина, как облегчающие слезы, как его несчастная любовь. Он испытал такое блаженство, такое успокоение, какого не знал давно, и ушел освобожденный, не дожидаясь конца.
Вета вернулась через несколько дней, встревоженная, странная, заглядывала ему в глаза, ласкалась:
Ром, ну ты что? Обиделся на меня, Ром?
Роман поднимал светлые брови, старательно таращил глаза:
— Я? С чего ты взяла? Успокойся, девочка, все в абсолютном порядке, я очень рад, что ты опять дома.
Правда? Ты мне не врешь, Ром? Ты не сердишься?
Правда, не сержусь. Хочешь пойти сегодня в консерваторию, у меня один билет?
По Вета так резко, так испуганно вскинула на него глаза, что он сразу отступил, потупился, забормотал торопливо:
— Да бог с ним, с билетом, побудем дома или, хочешь, пойдем в кино, как ты хочешь...
— Я хочу, чтобы ты пошел в консерваторию, обязательно. И никаких разговоров.
И он пошел. Но музыка не шла ему в душу. Оркестр грохотал невыносимо громко, скрипки визжали, медь неистовствовала, а он сидел и сидел, мучился, как от головной боли, и не мог уйти. Решить было так легко, но как невыносимо трудно выполнять свое решение.
Па улице был мороз, ветер жег щеки, прихватывал колени. Он почти бежал, подняв воротник, отвернув лицо от ветра, глаза слезились, дыхание влажным инеем оседало на воротнике. Он взглянул наверх: полукруглое окно желто, уютно светилось, мать ждала его; только слева, там, где была их комнатка, в окно был врезан глухой черный треугольник. Спит.
Он ужинал, долго разговаривал с мамой о всяких пустяках, пил горячий чай, потом ушел в свою комнату, раздевался осторожно, тихо, чтобы не разбудить Вету. Но Вета не спала.
Новый текст
|
